Сауле Мектепбаева отвечает на вопрос, почему уголовное правосудие - это важно? 24 Ноября 2018 в 19:15 65379
Правовые реформы — это комплекс радикальных изменений в правовой системе, осуществляемый в целях придания ей цивилизованного характера и формирования правового государства.

Сегодня правовые реформы в Казахстане определяются Концепцией правовой политики РК на период с 2010 до 2020 года. Данный документ был утвержден Указом Президента Республики Казахстан Нурсултана Назарбаева в августе 2009 года. Концепция состоит из 5 основных частей и содержит в себе направления правовой политики государства на период с 2010 до 2020 года.

В Концепции отражены высшие конституционные ценности: жизнь, права и свобода человека. Документ был подготовлен в том числе и для того, чтобы более эффективно выполнять конституционные нормы. В презентации концепции было отмечено, что Казахстану нужна единая правовая политика, основанная на современных тенденциях развития общества, накопленном опыте и научно обоснованных, фундаментальных представлениях о ближайших и отдаленных перспективах казахстанского государства и общества.

Для реализации правовых идей и принципов Конституции РК, которые должны воплощаться в законодательных, организационных и других мерах государства, были определены основные направления развития национально права, одним из которых является уголовная политика, уголовное судопроизводство и уголовно-исправительная сфера

Понятно, что при использовании вышеупомянутых направлений невольно возникает такая фраза, как уголовное правосудие. Правозащитник Сауле Мектепбаева разбирается, почему уголовное правосудие - это важно.

«Почти всегда журналисты спрашивают о том, почему уголовное правосудие – это важно? Многим оно представляется странной, несправедливой системой, пронизанной нелепыми правилами, коррупцией и поэтому областью, не требующей никакого реформирования, кроме как усиления уголовной ответственности. Подобное разочарование понятно. Ежедневно информационная картина пронизана уголовно-правовыми событиями и новостями. На этом фоне даже официальная статистика о снижении тяжких и особо тяжких преступлений воспринимается как недостоверная. Вирусное распространение информации о непрофессиональном поведении участников уголовного правосудия не добавляет доверия к системе. В результате чаще всего мы имеем ситуацию, когда растут два радикальных поля: безапелляционные бдения о необходимости усиления уголовной ответственности и пессимистичные резюме о бесполезности и уголовной, и тюремной систем. Поэтому после вопросов «почему», как правило, я слышу комментарии первой или второй группы, а иногда и обеих сразу. Поэтому об уголовном правосудии говорят как об умирающем больном, которого лучше оставить бездыханным, чем тратить на него время. Меня убеждают, что больной терминально болен, приводят собственные примеры, проецируют ситуацию на другие страны, более безопасные и менее подверженные коррупции.

Мне такие предисловия к интервью всегда интересны: общественная оценка профессиональной группой – очень важный критерий оценки того, в каком направлении развивается система отечественного правосудия. Я всегда детально описываю текущие изменения, стараюсь показать процесс в целом, задаю много вопросов, чтобы понять, где в системе ценностей «стоит» этот конкретный журналист, потому что для каждого человека ответ на вопрос «зачем и почему» – свой. Многие на уголовное правосудие смотрят исключительно сквозь призму собственного опыта или примеров своей семьи: у кого-то родственник в тюрьме, у кого-то, наоборот, крадут четвертый велосипед подряд. 

Если же абстрагироваться от кричащих уголовных историй, пиар-кампаний и прочих исключений, которые откладываются в памяти, то уголовное правосудие – это фундаментальная, базисная категория для любого общества. Уголовное правосудие не может быть неважным, так как оно закладывает основы такой категории, как ответственность. В религиозных обществах такие функции выполняет религия, в традиционных – семья или мораль. В нашем транзитном обществе единственный возможный инструмент – правосудие. 

Ответственность настолько комплексна, что ее последствия мы лицезреем почти везде. Хорошие дороги, профессиональные доктора, качественное образование – это все те желанные институты, которые глобально произрастают на высоком уровне ответственности в стране. Поэтому видеть в уголовном правосудии только контекст общественной безопасности было бы не совсем правильно. 

С точки зрения теории права ответственность – это больше категория верховенства права, чем уголовного правосудия, но я думаю, что нет ничего серьезнее и важнее, чем ответственность уголовная, оттого именно она формирует культуру ответственности в обществе.

В нашей системе ценностей уголовное правосудие – это всегда о том, как бы посерьезнее покарать. В лучших системах правосудия – это о том, чтобы люди осознавали ответственность. Поэтому так и выходит, что нас сильно интересует наказание, нам ошибочно кажется, что чем оно суровее, тем лучше превентивный эффект. Средний срок лишения свободы в Казахстане чуть больше 8 лет. В Европе он ограничивается 9 месяцами, в некоторых странах – годом. 

Привожу знакомому журналисту пример о пятилетнем лишении свободы как неадекватном, на что получаю ответ: «А что? Пять лет – не десять, посидит». Неприкосновенность личности настолько обесценена, что и три часа в ожидании службы дорожной полиции, и день в отделе полиции, и пять лет в тюрьме – сроком не кажутся. 

В западных системах активно используется дивергенция – выведение из орбиты уголовного правосудия. Чаще всего до суда правонарушитель, осознавая свою вину, соглашается на определенные виды наказания, не связанные с лишением свободы, и уголовное дело прекращается. Для примера, в Германии в год из более чем 600 тысяч обвиняемых только 6% процентов получают реальные сроки в тюрьме, все остальные отсеиваются на различных стадиях. Потому что важнее неотвратимость наказания, чем его жесткость. 

Западные системы уголовного правосудия, как правило, учат гуманности. Они пропитаны ею. Восстановительное правосудие, медиация, дивергенция – все эти уголовно-правовые институты – суть проявления одного и того же: гуманистического отношения к человеку. Когда подобная философия царит в отношении правонарушителей, объективно она распространяется и на остальных. У нас же ошибочно считается, что мы и они – это два решительно разных мира, и в силу этого для этих миров должны действовать разные ценностные подходы. Такой дуализм, кстати, распространен в нашем обществе и в отношении многих других общественных явлений. Мы, которые можем благодаря коррупции нарушать обычные стандарты поведения, и они, которые должны им следовать. Мы, профессиональная группа, пользующаяся особыми благами, и они – обычные. 

Другой контекст современных уголовных систем на Западе состоит в том, что там публика активно интересуется уголовным правосудием. Обществу важны не просто резонансные уголовные дела, а тренды, направления реформ, исследования. Каждая политическая партия имеет развернутое видение уголовной и тюремной политики. Этот вопрос в партийной программе настолько же приоритетен, как и вопрос о том, что произойдет с здравоохранением или образованием. 

Мне в этой связи вспомнился случай, когда пришлось ехать в такси через весь Лондон в аэропорт, и почти всю полуторачасовую поездку водитель такси слушал радиопередачу, где живо, с участием зрителей, связывающихся с прямым эфиром, обсуждали будущее развитие службы пробации и то, стоит ли прощать правонарушителей и снова направлять их на пробацию, если они совершают преступления повторно, пусть и небольшого характера. Звонящие в эфир очень хорошо разбирались в теме, приводили вполне резонные аргументы и искренне считали это обсуждение важным. 

Это так сильно разнилось с привычными нам радиопередачами на темы права, где все обсуждения сворачиваются в рубрику «юрист консультирует», что я не выдержала и задала вопрос водителю: «Вам интересна эта передача?». Британская предупредительность тут же отреагировала: «Вам мешает звук, мэм? Переключить?». «Нет, что Вы. Очень интересная передача. Просто хотела узнать, Вы слушаете ее просто так или Вам действительно интересно?» «Конечно. Если в ходе дебатов все-таки решат, что «третий» или «четвертый» шанс на исправление не нужен, то мой любимый футболист пострадает: он опять кое-что натворил, пока был на пробации». «Ах, в Великобритании даже если разговор о пробации, он все равно о футболе», – пошутила я. Водитель посмеялся над шуткой и продолжил: «У нас в Великобритании то, что происходит с тюрьмами, это почти всегда самый важный вопрос». 

Публичный интерес в Казахстане к уголовной политике ограничивается конкретными уголовными делами. Практически никогда нет обсуждений реформ как таковых. Приведу простой, но о многом свидетельствующий пример. В 2020 году в стране появится новый вид наказания – арест. Во время обсуждения этой нормы в Парламенте сообщалось, что аресту будут подвержены около 125–150 тысяч человек в год. А это в три раза больше, чем текущее тюремное население в стране. Помимо огромных расходов это означает и то, что большое число казахстанцев будет, хоть и кратковременно, но помещено в тюрьмы. Несмотря на всю важность этого решения, реформа о введении ареста в 2014 году активно обсуждалась только в профессиональной среде, и почти осталась незамеченной в обществе. 

Отчасти это связано с тем, что арест у нас в стране собирались вводить несколько раз, и каждый раз его откладывали по причине отсутствия средств. Но представим на мгновение, что цены на нефть поднялись, и высокоэффективный в плане фандрайзинга средств из госбюджета министр Калмуханбет Касымов выбил достаточное количество средств для строительства арестных домов. Что произойдет? По всей стране наскоро будут построены арестные дома, в которые правонарушители будут водворяться от 30 до 90 суток.  Решит ли такая мера проблемы общественной безопасности? Сильно сомневаюсь. Создаст ли эта мера новые вызовы, коррупцию и новую волну общественного недопонимания? Однозначно, да!

Когда обсуждался уголовный кодекс, разработчики отчаянно боролись за арест как меру, которая решит все вопросы с преступностью. На аргументы о бессмысленности плодить тюремное население они оправдывались, что арестованные не будут иметь судимость, но смысла ареста это не меняет. Лишение свободы, как бы оно не называлось, для обычного человека – тюрьма. Поэтому для любого правонарушителя арест будет иметь ровно такие же последствия, как и помещение в колонию. А 150 тысяч новых посадочных мест ничего, кроме новой волны коррупции, не спровоцируют. Полгода назад к нам в офис пришла заплаканная уборщица: мужа задержали в нетрезвом виде за рулем, пригрозили дать 15 суток. «Түрмеге кетеді» [«Его посадят» - прим. редактора], – плакала женщина. Безрезультатно мы объясняли ей разницу между тюрьмой и административным наказанием: перебивающаяся на мелких заработках, она собрала 60 тысяч тенге и откупила, как она потом сказала, своего мужа от тюрьмы. 

Уголовное правосудие – это не просто дорогостоящая большая машина, от правильного функционирования которой зависит безопасность наших детей во дворе. Уголовная политика – это самая честная часть государственной политики, где наглядно и без прикрас мы можем видеть, как государство определяет ценность человеческой жизни и защищает ее, во сколько оно оценивает ошибки, дает ли людям возможность исправиться, заботится ли о них, допускает ли обычных людей для принятия решений. Нигде больше, как здесь, мы не сможем увидеть, существует ли на самом деле в государстве равенство – гендерное, сословное, или все-таки есть те, которые «равнее» других. Уголовное правосудие – это, если хотите, лакмусовая бумага, позволяющая оценить работу всей государственной машины».